Бернар Вербер о великой шахматной доске и своей прошлой жизни

Марина Ахмедова
Бернар Вербер, автор мировых бестселлеров, приехал в Москву в связи с выходом нового романа Третье человечество и, встретившись с Мариной Ахмедовой и Виталием Лейбиным, рассказал не только о книге, но вообще о жизни, причем очень эксцентрично, откровенно и мистично. Например, он упомянул о том, что одну из прошлых жизней провел в Атлантиде, ну или, по крайней мере, в состоянии транса видел себя 800-летним мудрецом затонувшей цивилизации.
Бернар Вербер о великой шахматной доске и своей прошлой жизни
Фото: РИА Новости
Бернар Вербер ест блины. На веранде ресторана Гюго. В блины запакованы малиновые ягоды. Один столик в углу завален только что отпечатанной русской версией Третьего человечества. За столиками, кроме одного с Вербером, никого. Иногда ходят официанты, но им, кажется, тут тоже зябко.
Мы садимся к нему за столик, и таким образом нас получается много сам писатель, его переводчица и мы.
Если бы всемирная история, например, Ближнего Востока с Израилем и Иерусалимом, стала бы темой вашего романа, задает первый вопрос Виталий Лейбин (главный редактор журнала Русский репортер), то как бы вы рисовали этот роман? По какой схеме?
Израиль маленькая страна, отвечает Вербер. Настоящая проблема это сунниты и шииты. Я об этом пишу в первой части Третьего человечества. И все то, что я написал тогда, происходит сейчас. Эта проблема гораздо страшнее и серьезнее, чем мы думаем. То есть она впитывает в себя все агрессивные энергии, и мы уже могли это наблюдать во время войны в Ираке. Взрывная смесь это шииты и сунниты. Если вы хотите, чтобы у нас в геополитическом ключе разговор шел
Это очень интересно, отзывается Лейбин. Но я хотел бы понять, где мы и о чем разговариваем, говоря о геополитике. Из вашего ответа мне показалось, что вы как настоящий русский поэт, который больше чем поэт. Насколько всерьез вы себя считаете пророком?
Я пишу книжки, и, когда я пишу, у меня возникают разные предчувствия, теперь Вербер, отложив вилку, перестает гонять по тарелке блин. Я читал Нострадамуса, и, если не ошибаюсь, он писал о том, что будет альянс между Америкой, Европой и Россией против того, что сейчас происходит в Иране. Сейчас конфликт миров христианского и исламского только начинается. Первое столкновение будет между суннитами и шиитами, а за ним последует столкновение христианского Запада и мусульманского Востока. Это взгляд со стороны. Я ставлю себя в позицию наблюдателя за шахматной партией. Проблема в том, что сейчас эта тема настолько эмоционально окрашена, что люди молниеносно реагируют на нее, и нет места рефлексии. Они либо за, либо против. Есть либо плохие, либо хорошие. Мне кажется, что во все времена были столкновения двух энергий инь и ян. Но я смотрю на это как автор- фантаст. Вообще, история меня очень интересует, я пытаюсь понять, в какой момент зародилось то, что происходит сейчас. В продолжении книги, которая вышла сейчас, все разыгрывается как шахматная партия на семь игроков. У каждого игрока свой цвет. Помимо видения будущего, в Третьем человечестве есть конфликты западного христианского мира с миром мусульманским. Но я сейчас говорю не как политик, а как игрок, и стараюсь не вкладывать в это эмоции, а писать беспристрастно, обращаясь к читателю и вы тоже подумайте над этой шахматной партией, отключитесь от пропаганды. Каждая страна представляет события со своей стороны, а я предлагаю отступить и посмотреть со стороны другой, не называя ни хороших, ни плохих.
Вы говорили о взрывной смеси шиитов и суннитов. А вы можете назвать ингредиенты этой смеси? спрашиваю я. В данном случае меня интересует, из чего, по-вашему, рождается взрыв.
Пуф-ф-ф выдыхает Вербер. Во Франции нельзя говорить об исламе. Я не знаю, как в России с этим обстоят дела.
Здесь можно, быстро вставляет Лейбин.
У нас много исламского населения, и оно обидчиво, говорит Вербер.
А как можно писать книгу об исламе и не говорить об исламе? спрашиваю я. Наличие этой книги уже предполагает, что вам придется о нем говорить.
Лейбин смеется. Вербер вздыхает.
Я изучал этот вопрос со всех сторон, отвечает он. Нам предстоит еще стать свидетелями множества конфликтов, которые придут из ислама. Но давайте вернемся к этой теме потом, если вы не возражаете Однажды я имел беседу с одним мусульманским психоаналитиком
А в христианской культуре всегда присутствует вопрос: Не ошибся ли я? А если ошибся, как мне это исправить. Оттуда и происходит этот психоанализ
Звучит как ругательство, говорю я, и мы снова смеемся.
Вербер в это время обводит внимательным взглядом собравшихся. Он быстро понимает, что смеются не над ним, рот его растягивается глубокой доброжелательностью, и он отправляет туда кусочек малинового блина.
И он говорит: У меня нет клиентов-мусульман, продолжает писатель. Потому что у них нет чувства вины и чувства сожаления. У них не возникает размышления хорошо или плохо то, что они делают. Нет угрызений совести, нет никакого внутреннего диалога, все очень просто. А в христианской культуре всегда присутствует вопрос: "Не ошибся ли я?" А если ошибся, как мне это исправить. Оттуда и происходит этот психоанализ. То есть нужны все эти бесконечные пересмотры своего прошлого. Во всей западной культуре есть способность признавать свои ошибки. Американцы сняли фильм Апокалипсис сегодня, чтобы рассказать о Вьетнаме. В способности признавать свои ошибки сила культуры.
Хорошо, говорю я, тогда я задам еще один короткий вопрос, который требует короткого ответа. Кто в этой шахматной партии черный, а кто белый?
Ммм Там нет черных и белых. Есть диалог, я так предпочитаю это называть. Диалог я предпочитаю любому фанатизму. В этой книге уже появляется семь лагерей, которые разыгрывают партию. Первые это белые, капиталисты, среди которых Россия, Китай, там же Индия, Америка и Европа, Вербер снова откладывает вилку, и я понимаю, что ответ на вопрос не будет коротким.
Их основная мысль: надо больше рожать, чтоб больше было потребителей, нужно больше промышленности, больше денег, больше бирж. Я их называю белыми, но это не значит, что они хорошие. Следующий лагерь зеленые, они представляют собой религию. Возвращаемся к той же теме Они убеждены, что все происходит от бога и цель любой жизни вернуться к богу. Их схема жизни молитва и обращение в религию. В их числе все больше и больше людей. Я их называю зелеными, потому что этот цвет символ ислама, наиболее динамично развивающейся религии, а все остальные, и православие в том числе, теряют своих адептов. Третий лагерь синий. Это люди прогресса, они убеждены, что нас спасут технологии: интернет, матрица, роботы андроиды, которые вот-вот придут. Это голос будущего, в котором работу выполняют роботы и машины. Даже сейчас есть роботы, которые автоматически играют на бирже, значит, кризисные ситуации в связи с этим будут возрастать. Четвертые черные. Они связаны с освоением космоса. Они убеждены, что будущее человечества находится за пределами Земли. И в прошлом часто проблемы решались так: если что-то не получилось на одном месте, пошли на другое и попытались все начать заново там. Пятый, говорит Вербер, это желтые. Они выступают за увеличение продолжительности жизни. В моем романе они считают, что можно прожить двести лет и что мудрость приходит с годами.
И поскольку есть возможность посмотреть на сто лет назад, продолжает подбодренный писатель, со временем это поколение поймет то, чего столетние не умеют понять, потому что умирают слишком рано. Шестые красные. Это феминистки. Под этим я понимаю все обращенное к энергетике женщины. В идеале женщин на земле должно быть больше, чем мужчин. Но политическая ситуация и традиция не дают женщине добиться той власти, которая ей полагается. Моя героиня Аврора представляет собой эту женскую энергию. А последний, седьмой лагерь представляет мой герой Давид. Он считает, что эволюция это уменьшение в размере. Чем больше у видов трудностей, тем меньше они становятся. Много лет назад были очень большие коровы и кабаны, они уменьшились в размерах из-за катаклизмов, происходивших на планете. Мой герой считает, что человечество будет уменьшаться, соответственно, меньше потреблять и станет более экологичным. Я много говорю, спохватывается он, и не даю вам ничего сказать.
Такой вопрос, Лейбин смотрит сильно исподлобья. К разговору о семи цветах мы пришли из разговора об актуальной политике. Страшно интересно, в какой мере эта схема для вас игра, а в какой вы правда так думаете.
Упс издает звук писатель, из глубины его рта он выходит влажным и слабым. Сам не знаю Это как-то интуитивно, и, когда я смотрю новости, мне кажется, что мне не дают увидеть то, что происходит, под нужным углом. А в этой партии на семь игроков я как будто нашел свой угол зрения. И единственное, что я знаю наверняка, в новостях мне хотят навязать какое-то мнение. А когда я пишу, я освобождаюсь от внешнего давления и страха, просто позволяю себе выразить свое интуитивное отношение к современности, он отправляет в рот малиновую ягоду.
Я сейчас то же самое попробую спросить, но по-другому, говорит Лейбин. Чтобы лучше понять, вежливо уточняет. Я хочу понять, что вы в жизни делаете с этими прекрасными мирами, которые придумываете. Если представить эмоциональную оценку по отношению к разным вещам большие политические события, дружба-любовь, ваши сны
Как я это переживаю?
Насколько сильны политические события по отношению к другим событиям вашей личной жизни? уточняет Лейбин.
Прежде всего, я хочу сказать: мое творчество это во многом моя личная жизнь, Вербер так решительно кладет вилку на скатерть, что можно подумать он не будет доедать. Официант так и думает, и, боком наклонившись над столиком, пытается увести тарелку из-под руки Вербера. О, нет-нет, писатель защемляет край тарелки пальцами. Я все время думаю о том, о чем пишу. Сейчас, например, даю вам интервью, слежу за вашей реакцией и уже понимаю, что я напишу завтра.
Вы думаете, вам видна наша истинная реакция? интересуюсь я.
У нас диалог, обмен, говорит писатель. Я сейчас не только даю, но и получаю. Что я получу сейчас от вас, то и применю завтра к своей книге. Я весь обращен к своим книгам. Моя писательская жизнь сильно влияет на мою личную жизнь. Все мои подруги когда-то были моими читательницами. Я получаю какие-то волны от мира, превращаю их в книги, книги в свою очередь тоже излучают свои волны, и благодаря этому ко мне приходят люди, и часть их становится моей личной жизнью. Все крутится вокруг книги. Я человек пишущий, а не человек разумный. Я себя не считаю ни политиком, ни пророком. У меня нет необходимой для этого уверенности. Я постоянно в поиске и попытке понять ту систему, в которой живу. И путь этого поиска также в написании книги. Это довольно странно, и я сам не понимаю, как это происходит, но часть моего бессознательного отражается в моих книгах. Потом мое бессознательное ждет ответной реакции, и то, что я получаю, я отдаю, заканчивает Вербер.
Я считаю, что все люди сумасшедшие. Никто не видит реальность такой, какая она есть. Я стараюсь не иметь много убеждений, я романист, писатель, исследователь, который постоянно задает себе новые вопросы. Каждый читатель должен найти свой ответ
Если вы создаете мир в книжке, начинает Лейбин, и близкие люди, которые к вам приходят, они тоже из мира книжек, то как вам удается сохранять адекватную связь с миром, не стать шизофреником.
Хороший вопрос, говорит Вербер, растягивая рот. А вы считаете, что у вас есть адекватная связь с окружающим миром?
У меня есть инструменты проверки. Я спрашиваю про ваши.
Я считаю, что все люди сумасшедшие. Никто не видит реальность такой, какая она есть. Я стараюсь не иметь много убеждений, я романист, писатель, исследователь, который постоянно задает себе новые вопросы. Каждый читатель должен найти свой ответ. Если когда-нибудь мне покажется, что я нашел истину, вот тут-то я и сойду с ума. Человек, который считает, что нашел истину, становится закрытым, а честное отношение к миру в том, чтобы быть открытым, принимать сомнения и постоянно быть любопытным. Как только ты понимаешь, что нет ничего точного, то можешь максимально приблизиться к тому, что могло бы быть истиной. Я считаю, что правильный подход к жизни это смириться с тем, что мы никогда не достигнем стабильной неподвижной цели. Мы максимально близко приближаемся к ней, к чему-то, что похоже на действительность Есть фраза, которую я очень люблю: Реальность это то, что продолжает существовать даже после того, как мы перестаем в нее верить. Она принадлежит Филиппу Кадику, писателю-фантасту, Вербер оглядывает наши лица. Кажется, он не чувствует от нас нужных волн и сожалеет, что фраза на нас не произвела впечатления.
Если даже мы соберем все верования о мире, которые существуют, продолжает он, все равно будет что-то, что ускользнет от каждого из нас. Это и есть истина. Это поиск всей жизни. Кто-то называет ее богом. Но я предпочитаю называть ее реальностью. Мне нравится фильм Матрица, нравится идея, что мы находимся в иллюзорном мире. И вот эта мысль все, что происходит, это влияние извне, нас заставляют поверить, посмотреть под определенным углом на события. Цель, которую мы должны перед собой ставить, освободиться от этого влияния. Но эта позиция неудобная. Удобно принимать мир таким, каким мы его видим в новостях, верить в то, во что верит большинство, со всем соглашаться. Тогда мы чувствуем себя уверенными, чувствуем, что понимаем этот мир. А человек, который ставит все под вопрос, немного отрезан от окружающих. Я хочу, чтобы вы попытались меня понять, потому что в словах у меня тоже поиск. Но резюмировать я могу так Путь романиста это вся моя жизнь, в которой я пытаюсь ответить на три вопроса: кто мы, откуда мы и куда мы идем. Я написал двадцать два романа, в которых под разными углами пытаюсь посмотреть на эти вопросы кто мы, и кто, в частности, я Есть страны, где мое послание воспринимается лучше, это Россия и Южная Корея. В этих двух странах есть какая-то новая молодежь, которая задается другими вопросами, создает новый образ восприятия мира. Я вижу это в большей степени в России и в Южной Корее, чем во Франции. Во Франции мы больше ориентированы на прошлое. Я думаю, что сходство между Россией и Южной Кореей это освобождение от жестокого мира и желание прийти к новому свободному миру. Я читал лекцию на Винзаводе, где собралось пять тысяч человек. Это совсем не то, что говорить с сотней человек. В какой-то момент они все замолчали, и я почувствовал энергетику этих тысяч человек. Я спросил себя: чего они от меня ждут и что я могу им сказать? И в этот момент ко мне пришла мысль: если они здесь, значит, они хотят вместе подумать над тем, как создать новый мир. Не я один, а мы вместе.
Что должны понять люди, дожившие до двухсот лет? спрашиваю я.
Ах-х, легко вздыхает писатель. В романе я пишу о человеке, которому восемьсот лет. У меня был гипнотический опыт возвращения в прошлую жизнь
Я не знаю, так это или нет, говорит Вербер.
Склонив голову набок, он внимательно следит за нашей реакцией. Способны ли мы будем воспринять то, что он сейчас скажет? Не сочтем ли его сумасшедшим? Те ли волны от нас исходят? Можно ли доверить нам эту информацию?
Я только знаю, что сам испытал на себе этот опыт, осторожно добавляет он. Мне было восемьсот лет, и дело происходило в Атлантиде. Это было как сон. Я не претендую на то, что это истина. Но у меня возникло ощущение, что это была моя жизнь. И что меня удивило больше всего тот человек, которым я был, он был абсолютно расслаблен. До такой степени, какую вы себе и представить не можете. В нем не было ни малейшего страха, ни малейшей тревоги. До этого сеанса гипноза я и не представлял себе, что человек может быть так расслаблен.
Что он делал? Чем занимался? спрашиваю я.
А у вас есть время? осторожно спрашивает писатель. Видно, ему очень хочется поговорить о том человеке. То есть о себе.
Ну, да отвечаю я.
Тогда я вам расскажу, как это происходило, Вербер потирает сухие руки. Его глаза блестят. По мосту я должен был дойти до своей первой любовной истории, и в тот момент, когда я дошел А там не было никаких указателей, как в книжках: Атлантида, год такой-то. Я просто увидел человека, который стоял на мосту и бросал в воду камушки. Я знал, что этот человек я. И мое первое впечатление насколько же этот человек спокоен.
То есть возмущал спокойствие воды, но сам при этом оставался спокоен, для красоты говорю я.
Да, он улыбался, он был здоров. Я знал, что мне восемьсот двадцать лет. Но не знал, где все это происходит. Моей профессией было лечить людей с помощью рук, Вербер поднимает над столом свои длинные ладони. Акупунктура, говорит он. Точки их прогрева Тем самым я получал лечебный эффект. Но я не могу вам утверждать с абсолютной уверенностью, что это правда. Я не мистик, у меня нет потребности понимать, правда это или нет. Я просто рассказываю вам это, как сон. В тот момент я кого-то лечил. Я говорил ему, что не смогу помочь вам энергией своих рук, потому что у вас запоры.
А энергия при запорах не помогает? спрашиваю я.
Я ему сказал, что нужно пить больше воды, и у нас началась дискуссия. Я ему говорил, что у города такая же проблема, как и у вас. Слишком много мусора на улицах, нужно просто взять и создать какую-то канализационную систему выход отбросов с водой, чтобы весь этот мусор смыть
Тут Атлантида и затонула, многозначительно произносит Лейбин.
Я напрягаюсь, подавляя смех. Вербер умолкает и снова наклоняет голову вбок, как будто у него там невидимые антенны, и он ловит наши волны. Поймав и правильно оценив, он продолжает на ту же тему.
Почему я решил, что это Атлантида? Напротив меня был берег, похожий на мексиканский. Если вас внезапно переместить на Лазурный Берег, вы тоже не сразу поймете, где вы находитесь, говорит он, и я энергичным кивком подтверждаю его правоту. Мне даже хочется добавить: и никогда не пойму, пока мне не скажут, на Лазурном Берегу я в жизни не была.
У спокойного, уравновешенного человека, которого я представил в своем сне, вибрации гораздо медленнее. Он не нервничает, не разочаровывается, он не боится и ничего не ждет от других. Я бы хотел таким человеком стать. Этому надо учить детей в школе
Так и что должны понять двухсотлетние?
Цель их долгой жизни понять, что нет ничего страшного. Надо расслабиться и принимать мир таким, какой он есть. Расслабиться и пытаться сохранить хорошее здоровье. Но это очень трудно.
А это возможно при том, что в мире, как вы говорите, намечается противостояние ислама и христианства? спрашиваю я. Разве все мы не станем игроками в этом противостоянии?
Само противостояние связано с тем, что люди живут в страхе перед оружейной промышленностью. И с тем, что люди будут захватывать власть, чтобы манипулировать другими. Это плохо образованные и плохо воспитанные люди. Давайте к корню проблемы обратимся. Нужно учить детей, объяснять им, что нельзя манипулировать другими, нельзя использовать других и нельзя жаждать власти. Учитывая, что наших родителей изначально воспитали не так, то мы испытываем на себе последствия такого воспитания. Но что мы можем сделать сейчас? Научить наших детей жить по-другому. Нам, конечно, будет сложно расслабиться, потому что, даже помимо конфликта ЗападВосток, по всему миру будут постоянно вспыхивать социальные конфликты, будет ухудшаться состояние воздуха и воды. В капиталистическом мире социальное соперничество будет только возрастать. У нас нет шансов расслабиться. Но у наших детей есть. Им надо объяснить, что власть, которую люди получают с помощью манипуляции над другими, не настолько важна и привлекательна, как личное спокойствие. Целью жизни должно быть не забрать энергию других, а научиться производить ее в таком количестве, чтобы не возникало потребности брать у других Отвечает это на ваш вопрос?
Отвечает, но я так и не поняла, зачем жить двести лет, чтобы понять это, когда можно понять и в пятьдесят, и в шестьдесят.
Одно дело понимать, другое уметь применить. Мы получаем информацию, через какое-то время мы ее понимаем, а потом усваиваем на клеточном уровне. Тогда она уже становится частью нашего естества, нашей природой. Но пока мы не дошли до этого. Потому я и говорю о следующих поколениях Сейчас я чувствую ваши волны И ничего волшебного в этом нет, я просто внимателен. Когда вы внимательно смотрите на человека, вы можете почувствовать его вибрации. Я и свои вибрации сейчас ощущаю. От каждого из нас сейчас исходят сильные волны. У спокойного, уравновешенного человека, которого я представил в своем сне, вибрации гораздо медленнее. Он не нервничает, не разочаровывается, он не боится и ничего не ждет от других. Я бы хотел таким человеком стать. Этому надо учить детей в школе.
О школе. Два года назад я писала репортаж о школе (Любовь, концлагерь и прочее блаблабла, как корреспондент РР работала занудой-училкой), и мне пришлось две недели проработать школьной учительницей. Я предлагала ученикам читать Искру жизни Ремарка, но они требовали Муравьев Вербера. Они говорили, что не верят Ремарку, что он сам никогда не был в концлагере. А Вербер, конечно, в муравейнике был возражала я.
Мне, конечно, приятно, что они требовали меня, говорит писатель, закрывая ладонью рот.
Но я все равно настояла на своем, и мы читали Искру жизни
Это хорошо, значит, мои книги они прочтут самостоятельно. А кто Ремарк?
Немецкий писатель. Он писал о фашизме, о концлагерях.
Я не люблю такую литературу, говорит Вербер.
Я тоже не люблю, говорит Лейбин.
А я считала, что они должны знать о том, как уничтожалась часть человечества. И все же, какая книга важнее: про концлагерь или про муравейник?
Я не могу сказать, он отлепляет пальцы от губы. Я считаю, что в принципе важно, чтобы молодежь читала. Но память об историческом прошлом тоже важна. В идеале они должны были прочесть обе книги У меня нет желания кого-то контролировать. Я пишу не ради личной выгоды. Если бы я хотел власти и контроля над людьми, я бы сказал: Все, что я пишу, правда. Но я предлагаю такой вариант возможно, это так. Почитайте сами, посмотрите, нравится вам или нет. Важная роль писателя пробуждать интерес к тому, чем человек раньше не интересовался. Это как взять ребенка за руку и сказать: Вот смотри, бабочка летит. Муравей ползет. Посмотри на звезды в небе. Посмотри на Луну. Попробуй землю на вкус. Многих детей это так и не пробудит: ну да, звезды в небе, бабочка летает. Но двадцать процентов детей подумают: Ага, если звезды есть, значит, Вселенная огромна, значит, я нахожусь на планете Любопытство дополнится пониманием мира и самого себя. Многие люди моих муравьев читают просто как приключение у муравья были трудности, и в конце концов он из них выбрался. Так же читают Микки Мауса или Властелина Колец. А некоторые будут читать и думать: Ага, это же тот муравей, которого я видел в своем саду. Им захочется посадить муравья на палец и рассмотреть его повнимательнее. В этом роль писателя пробуждать Но мы не проходим весь путь, мы проходим лишь его половину, потому что дальше читатель делает что- то или нет. Я это называю приглашением в путешествие. Вы можете пойти за мной, а можете нет.
Я бы хотел переформулировать вопрос Марины, говорит Лейбин. У нее был другой репортаж Понять дракона, об исламских террористах в Дагестане, где была попытка понять среду, в которой все это возможно. И мне кажется, часть ее вопроса была вот в чем: что важнее рассказать о больших идеях про ислам и большую шахматную доску или увидеть конкретных людей? Не менее конкретных, чем муравьи. Например, если взять мусульманина в российском Татарстане, то он будет гораздо менее догматичен, чем какой-нибудь протестант в Техасе
Цивилизация и знания очень хрупки. Могут быть очень умные люди, могут проводиться продвинутые исследования, но достаточно того, что придут фанатики Потому надо всегда видеть и понимать, где начинается жестокость, где зарождается насилие, только так можно понять, как его остановить. А чтобы его остановить, надо иначе воспитывать детей, прививать им вкус к новому и любопытство
Абсолютно согласен с вами. Поэтому, когда мне предлагают поездку, я всегда отправляюсь в путь и стараюсь встречаться с разными людьми. А вы знаете, кто такая Ипатия? Нет? Она жила в четырехсотом году, была дочерью директора Александрийской библиотеки. Она преподавала философию, геометрию, астрономию и музыку, сама придумывала разные астрономические приборы. Общалась со многими учеными того времени. И когда Римская империя обратилась в христианство, все греческие познания были признаны еретическими. Аристотель, Платон все они не сочетались с Библией. Христианские фанатики, которыми руководил некий Кирилл, схватили Ипатию, раздели ее, забили камнями и сожгли. Чтобы не оставлять жизни языческой науке. Все зависит от того, куда поставить камеру Я навел справки о жизни этого Кирилла. Оказалось, он был епископом, и очень жестоким. После смерти его возвели в лик святых, и сейчас его называют святым Кириллом. Тогда христианскими фанатиками был нанесен первый удар, который, как лезвием бритвы, срезал часть Александрийской библиотеки, а потом ее уничтожение довершил ислам. А она была совершенно уникальным местом. Греки придумали разные приборы, машины, и все они были сосредоточены там. Но фанатики все разрушили. Цивилизация и знания очень хрупки. Могут быть очень умные люди, могут проводиться продвинутые исследования, но достаточно того, что придут фанатики Потому надо всегда видеть и понимать, где начинается жестокость, где зарождается насилие, только так можно понять, как его остановить. А чтобы его остановить, надо иначе воспитывать детей, прививать им вкус к новому и любопытство. И еще стремление к внутреннему спокойствию. Если, воспитывая детей, говорить им: Ты преуспеешь только тогда, когда у тебя будет много денег то тогда дети, чтобы заработать эти деньги, начнут расталкивать тех, кто рядом. Нужно просто определить, что такое счастье и какова цель жизни.
Вы, наверное, знаете, что у упомянутого вами Нострадамуса был брат Жан де Нострадам, говорит Лейбин. И если Мишель занимался будущим, то Жан прошлым. Он написал историю провансальских трубадуров. Он уже не мог написать правду, поэтому хотел восстановить уничтоженную цивилизацию Прованса, немного ее додумав и досочинив. С вашей точки зрения, какой путь прошлого или будущего приблизит нас к истине скорее?
Ах-х, выдыхает писатель. Это как две книги, нужно и то, и то. Возможно же иметь и то, и то? И прошлое, и будущее, а решение будет в чем-то третьем. И это третье настоящее, потому что в настоящем всегда есть и прошлое, и будущее. Хорошо было б, если б у Нострадамуса был третий брат, который исследовал бы настоящее. А лучше сестра. Динамика из трех единиц всегда интересней. Спасибо за эту информацию. Я не знал
А мы будем знать, что мы маленькие? задаю последний вопрос.
Герои моих книг придумали этих существ маленького размера. Они в десять раз меньше человека и знают об этом.
Они об этом знают, пока им есть с чем сравнивать, говорю я. А если не будет?
По моей гипотезе, мы не уменьшимся в размерах, нас сменит другой вид меньшего размера. Вы знаете, что динозавры не уменьшились, а им на смену пришли ящерицы и куры? Было всего пять резких изменений, которые приводили к исчезновению видов на Земле. Так функционирует природа эволюционирует не только постепенно, но и одним махом сметает многие виды. Два примера неандерталец и человек флоресский, живший в Индонезии. Его вид исчез одним разом после извержения вулкана, никак не эволюционировал, просто исчез. Неандертальцы тоже исчезли. А мы те, кому повезло, доминирующий вид кроманьонцы. Мы тот самый вид, который выжил и победил там, где остальные проиграли. В своем романе я рассказываю о появлении нового конкурента. Он меньше по размеру, но он всего лишь другой вид человека. Исчезнем ли мы? Или сможем сосуществовать вместе? Все, что я рассказываю в своих книгах, это возможно. Я допускаю, что маленький человек сможет нас пережить. Это похоже на фантастику, но случиться это может очень быстро. Достаточно астероида, который упадет на Землю. Это как карточная колода постоянно перетасовывается. До исчезновения динозавров млекопитающие жили в постоянном страхе. Они были для динозавров как тараканы, которых те давили своими лапами, когда надоедали. Но упал астероид и все исчезло. В роли победителей оказались млекопитающие. А если бы не упал, мы бы так и жили в страхе
Уж точно тут бы не сидели, говорю я, с опаской оглядываясь на трепещущие от ветра матерчатые полотна веранды. Вербер говорил об астероидах и резких изменениях с таким чувством, что на секунду могло показаться сюда идет рептилия, чтобы нас раздавить, как муравьев.
Вы знаете, что Луна появилась от астероида? спрашивает Вербер. Я этого не знал. Астероид практически разрушил Землю, снял с нее слой, как кожицу с яблока, и разлетелся на много каменных кусков. В конце концов все эти камушки соединились, и из них получилась Луна. Поэтому Луна не планета, у нее даже нет твердого ядра, она шрам на небе. Возможно, какой-то новый астероид поступит так же. Это вопрос вероятности, и тогда мы либо приспособимся, либо исчезнем
Сейчас по глазам Вербера видно: ему очень хочется посмотреть на перерождение реальности с позиции Луны, то есть сверху и со стороны. Посмотреть, как астероид срезает пласт земли, как одним видам приходят на смену другие. Но, наверное, только мысленно уйдя от реальности в придуманную дверь в книгу, например, но при этом оставаясь в реальности, потому что уйти от нее невозможно, ты сможешь думать о себе как о наблюдателе. Ведь нереальности нет, и даже у Луны своя реальность, и если ты жив, значит, играешь. Пусть не в шахматы, но в какую-то другую игру.
Но, несмотря ни на что, я думаю, что человек всегда сможет приспособиться, заканчивает Вербер. Я оптимист.
P.S.
РР благодарит за помощь в организации и проведении интервью портал thankyou.ru

Источник: 
Эксперт Online