День Памяти в городке Амнезия

Борис Сандлер, Нью-Йорк
И назвал Бог свет днем, а тьму ночью.
И был вечер, и было утро: один день. Берешит 1 : 4-5
Случилось так, что обстоятельства или судьба забросили меня в городок Амнезия, где я остался уже навсегда. Жителями этого замкнутого пространства, в основном, были люди большую часть своих лет прожившие вне городка: там они учились, обзаводились семьями, делали карьеру, словом, варились в огромном котле человеческой суеты, который носит красивое название - "цивилизация".
Как случилось, что я выпал из кипящего котла цивилизации - я не помню; факт, что теперь я живу в городке Амнезия, живу так, как принято здесь, без малейшего намерения выделиться среди других жителей, или, упаси боже, им противостоять... Зачем? Мне здесь всего хватает и мне ничего не нужно. Как говорится, живой - и слава Богу.
У жителей нашего городка есть все удобства внешнего мира - магазины, развлекательный центр с кино, театром и кофейней; не говоря уже о двух больницах и кладбище по соседству - высокая стена прямо рядом с крематорием, в которую замуровывают урны с прахом. Время от времени на стене появляется новая квадратная табличка из черного мрамора, с выгравированным на ней именем и только одной датой - днем и годом, когда человек умер. Да, еще одна важная деталь: у каждой религии есть свой участок на этой стене и своя ритуальная служба.
Жители городка Амнезия живут только днем сегодняшним. Что это значит? Очень просто: мы не помним нашего "вчера" и не хотим знать про наше "завтра". Каждое "сегодня" начинается с пробуждения ото сна и заканчивается погружением в сон. Утром, как только открываются глаза, начинается новое "сегодня", и все что с нами происходило до этого исчезает, полностью стирается из памяти.
Здешние жители, в основном, дружелюбный народ. Они принимают гостя сердечно, от радости не знают, куда бы его усадить, несут ему все самое лучшее и вечером укладывают спать на мягчайшие перины. Однако есть одна загвоздка: наутро хозяева просыпаются и... обнаруживают у себя в доме совершенно незнакомого человека. Тут, согласно законам нашего городка, они сразу вызывают полицию, и полицейский уводит "гостя". Поскольку полицейские тоже живут только днем сегодняшним, они, бедняги, на другой день уже не знают, кого арестовали. Свидетелей, конечно же нет, дело передают в суд. Суды в городке Амнезия длятся иногда годами, потому что время от сегодня до завтра - как черная дыра, кто в нее попал, тот пропал.
Сегодня в нашем городке особый праздник - День Памяти. Единственный день в году, когда жители могут по своему желанию посетить Мельницу памяти - специально отведенное место в самом центре городка. Снаружи Мельница Памяти выглядит как обычная ветряная мельница - большое круглое здание из красного кирпича, с остроконечной крышей и четырьмя распростертыми крыльями. Но это не просто красивое архитектурное сооружение; Мельница памяти - это функциональный центр, можно сказать, предприятие поважнее крематория и стены колумбария. Мельница машет своими крыльями день и ночь, без остановки. Крылья вращают огромные мельничные камни, которые перемалывают воспоминания жителей в пепел.
Я пришел на Мельницу сразу после завтрака, и встретил там с десяток желающих отправиться, как и я, в день вчерашний. Не подумайте, что это такое уж легкое путешествие, не для каждого оно проходит гладко. Поэтому вся процедура происходит под наблюдением врача.
В пятнадцать минут одиннадцатого я вошел в здание Мельницы. В круглом зале меня встретила молодая симпатичная женщина в голубом халате. Она пригласила меня присесть напротив нее и направила в мой правый глаз маленький сканирующий аппаратик. Через мгновение она знала обо мне все, что сам я давно позабыл. Она это увидела на экране компьютера.
Женщина улыбнулась мне обаятельной улыбкой и спросила, есть ли у меня какое- нибудь пожелание, что-то особенное, что бы я хотел вспомнить из своего прошлого. Я ответил ей улыбкой не столь обаятельной, и сказал: - Если бы я сам мог припомнить хоть что-то - я бы сюда не пришел... - Простите, - смутилась женщина, - я только недавно начала здесь работать...
Она поднялась со своего места, давая мне понять, что я должен следовать за ней. Мы вошли в круглый верхний зал, полный сияния и воздуха. Она проводила меня к двери, - точно такие же двери были расположены в зале по кругу - и ввела в полутемную комнатку. После яркого сияния мои глаза не сразу привыкли, однако я разглядел стоящее посреди комнаты кресло. Возле кресла располагался низенький, как будто ему специально подрезали его три ножки, столик. На круглой стеклянной поверхности столика виднелся узкий высокий стакан с какой-то жидкостью.
- Присаживайтесь, - сказала моя проводница, - в кресле вам будет удобно.
Она достала из кармашка узкий пульт и что-то на нем нажала. Я сразу почувствовал как мои ноги ниже колен, расположившиеся на мягкой подушке, медленно поднимаются вверх; при этом спинка кресла вместе с моей спиной начала медленно опускаться. Удивленный, я посмотрел на молодую женщину. Мой взгляд, очевидно, вопрошал: что означают эти манипуляции? Однако чудеса только начались. Я заметил, как ее палец снова нажал кнопочку на пульте, и в ту же секунду под моим телом - от затылка до щиколоток - принялись крутиться колесики и шарниры, разминая мое тело. Несколько мгновений спустя, когда я уже полулежал в кресле, мое напряжение от неожиданных превращений прошло; мои натянутые жилы и нервы освободились от утомительного давления, под котором находилась моя плоть. Я тихонько вздохнул.
- Выпейте, пожалуйста, - услышал я ее мягкий голос, и она протянула мне со стола стакан с жидкостью - это наш фирменный коктейль "фата-моргана"...
Я почувствовал, как меня обволакивают звуки музыки. Они были тихие, но при этом настойчиво ввинчивались в мой мозг, и оттуда перекочевывали в жилы, наполняя все мое существо особым теплом. Так я себя чувствовал только однажды, когда первый раз в жизни прикоснулся губами к губам Мары... Это даже не был поцелуй, скорее, попытка попробовать вкус поцелуя. Мы вглядывались друг другу в глаза; я смотрел, как расширяются ее зрачки, становясь все больше, пока не почувствовал, что наши губы соприкоснулись. Когда это произошло, я провалился в глубину ее глаз. Продолжалось ли это мгновение или длилось целую вечность? Мы оба задрожали и снова стали теми, кем были - учениками 5 "А" класса.
Мы сидели на узком диванчике в квартире Коли Новикова. Он тоже был учеником нашего класса. У него был день рождения, и он пригласил к себе почти весь класс. Коля всего полгода назад переехал в наш город. Его отец, офицер, "вел цыганскую жизнь", как говорил сам Коля. Мы быстро с ним сдружились. Мы были одного роста, но в отличие от меня, он был крепко-сбитый, с сильными руками и ногами и с очень прямой, как натянутая струна, спиной. Я же был его полной противоположностью: тощий, с длинными руками, как будто пришпиленными к узким плечам. Его мечтой было полететь в космос, именно тогда в наш язык вошло это слово - "космонавт". Понятное дело, Коля уже видел себя среди братьев-космонавтов. Я же так высоко не летал даже в мечтах. По правде говоря, я вообще редко задумывался о том, кем я могу стать в будущем. Разве что один раз на уроке литературы, когда мне пришлось писать об этом сочинение. Я написал тогда, что хочу стать чистильщиком обуви, как наш сосед дядя Лейзер...
Дядя Лейзер был инвалидом войны, у него не было обеих ног. Его рабочее место было прямо напротив входа в Дом офицеров. Ему даже не нужна была скамеечка: он сидел на маленькой, сбитой из нескольких дощечек, платформе на четырех железных подшипниках. Перед ним стоял деревянный ящик, в котором дядя Лейзер держал свой инструмент: две щетки, узкую бархатную тряпочку, чтобы "наводить глянец" и несколько коробочек с черным сапожным кремом гуталином, поскольку почти все его "клиенты" были офицерами. На ящик ставили они свои офицерские ноги в черных сапогах и не забывали прибавить сальную шутку, которая казалась им чем-то вроде братского хлопка по плечу: "Лейзер, ты когда ссышь, ноги расставляешь?". Лейзер не обижался, напротив, он смеялся вместе с ними, потому что "советский офицер всегда прав!" - пояснял он. Я знал все это потому, что жена Лейзера не раз просила меня "забрать" его и привезти домой. Сам Лейзер ехал рядом со мной, опираясь и отталкиваясь от кирпичей двумя короткими валиками, а я нес деревянный ящик и чувствовал себя его оруженосцем. На нем была армейская гимнастерка, уже поблекшая, с чужими пуговицами, которую он, похоже, никогда с себя не снимал. Нередко дорога качалась под его тележкой, потому что офицеры из дружеских чувств нередко угощали ветерана. Несколько раз мне приходилось поднимать дядю Лейзера с земли - либо его тележка отказывалась ехать по гальке, либо чистильщик обуви засыпал на ходу и переворачивался...
Когда наша учительница Светлана Александровна прочла мое сочинение перед классом, класс хохотал. Светлана Александровна, однако, похвалила меня за то, что я очень правдиво и трогательно описал инвалида войны; даже грамматических ошибок совсем мало сделал, подчеркнула она. Под конец, Светлана Александровна добавила: "это очень хорошо, что ваш товарищ помогает инвалиду войны, который проливал кровь за нашу родину. Но все же не годится, чтобы советский школьник, пионер, мечтал стать чистильщиком обуви."
И снова по классу разнесся шепот и злой смешок. Вдруг с парты, где сидела Мара, донесся ее голос: - Но кто-то же должен быть чистильщиком обуви...
Мы учились с Марой с первого класса, но до сих пор я ее не замечал: обычная девчонка, среди других девчонок нашего класса, даже без косичек - коротко стриженная, так что черные волосы едва прикрывали ее тонкую шею. Когда ее слова прозвенели как колокольчик на короне феи и разнеслись над притихшими головами учеников, я посмотрел на нее другими глазами. Я в общем-то только тогда ее и увидел - ее круто изогнутые брови и вздернутый, вечно красный от постоянных простуд, носик; ее губы: верхняя, слегка припухлая как будто цеплялась за верхние зубы, немного выдававшиеся вперед. Но стоило Маре молниеносным движением провести кончиком языка по губам, как бы разрезая их, как они смыкались.
Я сидел на две парты ближе к доске чем она и в другом ряду, рядом со стеной; поэтому я мог хорошо видеть Мару со своего места, упершись плечом о стену... Одна проблема - моя соседка Клара. Я сидел с Кларой за одной партой, но не потому, что хотел с ней сидеть - упаси боже! - а потому, что Светлана Александровна, будучи классным руководителем нашего 5 "А", меня с ней посадила.
- Клара отстает по математике, - пояснила учительница, - ты будешь ей помогать. Клара, разумеется, тут же заметила, мою необычную посадку и стала приставать, чтобы я сказал, на кого я без конца смотрю, уже третий урок подряд? - Я не смотрю, я думаю... - постарался я от нее отделаться.
Но Клара, как назойливая муха, от меня не отставала; хуже того, она специально, громко, так чтобы учитель слышал, сказала:
- Ты мне мешаешь... Ты мне мешаешь слушать урок.
Понятное дело, Ефим Борисович, наш географ, тут же услышал и отреагировал в своей обычной манере, как он всегда делал в таких случаях. Он вызвал меня к доске, на которой висела большая физическая карта Советского союза и спросил: - Ну, и как называется самая южная точка нашей страны, и где она находится? - Ефим Борисович протянул мне свою длинную деревянную указку с отломанным кончиком.
Я подошел к карте и начал беспомощно рыскать глазами по ее южной части. Мой взгляд безуспешно искал этот заброшенный уголок, о котором я и понятия не имел, ни где он находится, ни как он называется. Я карабкался на коричневые горы и падал в зеленые долины...
У меня за спиной носился возбужденный шепот, который должен был мне помочь в моих блужданиях над просторами Советского Союза. В другой раз, я бы точно стал вертеть головой, вглядываясь и вслушиваясь в спасительные сигналы... Но только не теперь, потому что я бы точно наткнулся на изогнутые брови Мары. В ее глаза я не мог смотреть. То есть, я видел их, но не отваживался остановить на них взгляд. И только теперь, на узком диванчике в Колиной маленькой комнатке, я в них вгляделся и понял, что пропал. Я перестал дышать. Я только слышал, как стучит во мне кулак, чтобы я открыл дверь... Я вспомнил, как дядя Лейзер однажды показал мне свой правый кулак и сказал: "Смотри, какой большой у меня кулак, вот такое же большое у меня сердце. У каждого человека такое сердце, какой у него кулак!". Я посмотрел на сильный кулак дяди Лейзера, весь в ссадинах и кровоподтеках на косточках пальцев от частых падений на мостовую, и увидел его сердце. Я сжал пальцы, и посмотрел на свой кулачок - белый, гладкий и слабый - без единой царапинки. Вот такое было у меня и сердце...
Дверь моего сердца отворилась, и я услышал: - Не знаю что на меня нашло... Забудь... Мне больше нравится Коля...
Как я уже говорил, Коля пришел в наш класс за полгода до этого. Очень скоро нас свел с ним один случай, после которого мы стали лучшими друзьями. В то время из хлебных магазинов вдруг исчез главный продукт - хлеб. Когда в лавку привозили хлеб, надо было быть в числе первых - иначе хлеба не достанется. Тот хлеб вовсе не был хлебом, а своего рода смесь кукурузы, отрубей и "чтоб я так знала беды, как я знаю что это", - вздыхала моя мама. Она всю ночь простаивала в очереди, а я оставался с маленькой сестренкой дома. Утром я сменял маму, потому что ей надо была бежать на работу. В тот день, когда привезли хлеб, началась такая давка, что меня едва не превратили в лепешку. Хуже того, меня вытолкали из очереди и из магазина. Как раз в этот момент возле хлебного крутился Коля. Увидев меня всхлипывающего, - рубашка растерзана, штаны передернуты, - он мне крикнул: "Не уходи! Я сейчас!". И исчез в черной толпе... Вскоре Коля, так же как и я чуть раньше, был выброшен из лавки, раскрасневшийся и вспотевший, но с буханкой хлеба за пазухой. Он почти втолкнул мне буханку в руки и коротко бросил: "надо уметь толкаться!"
И вот я услышал от Мары, что не я, а Коля нравится ей. Тихие Марины слова еще долго звенели у меня в ушах. Они проделали в мой голове дыру, но из головы не вылетали. Я подумал: "конечно, одно дело сказать, что чистильщик обуви тоже нужная профессия, а другое, когда тебе нравится чистильщик обуви. Чистильщик обуви это даже не пилот, и уж тем более не космонавт..."
Дядя Лейзер сразу заметил перемену во мне, что со мной что-то случилось, и по дороге домой спросил: "Эй, парень, что у тебя стряслось?" Я не знал, что ответить, разве что признаться, что прикосновение губ Мары меня ошпарило как кипятком, и что ее слова оцарапали мое маленькое несчастное сердце. Однако вслух я из себя выдавил: "ничего"...
Дядя Лейзер остановился. Он посмотрел на меня снизу вверх, и зажмурив глаза, произнес: - "Ничем" стакан не наполнишь! Должно же что-то булькать... А у тебя я гляжу булькает ой-ой!
Дядя Лейзер был прав. Во мне кипел гнев на моего приятеля Колю, хотя в чем он был виноват? С другой стороны, я думал: "Если бы Коля не пришел в наш класс, Мара бы не загляделась на него. Ждать пока его отца снова куда- нибудь переведут - глупо! Может рассказать ему обо всем? Он же мой лучший друг? Но мое злое бульканье так и рвалось наружу...
Прекрасные обволакивающие звоны начали стихать, как волны отступают в море. Солнечные пятна, прежде игриво сиявшие на воде, были поглощены песком. Осталась только пена, но и она вскоре растаяла как снег.
Мои глаза открылись без желания. Хотел бы я вспомнить, что со мной, с Марой и с Колей произошло дальше... Почему прервалось видение? Может одного стакана "фата-морганы" недостаточно?... Но обаятельная молодая женщина была непреклонна: - Нет. Вам больше нельзя... Ни глоточка. Это повредит вашему сердцу.
Я посмотрел на свою правую руку, пальцы на ней сжались в кулак. Но и теперь мой кулак выглядел слабым и вялым.
Мельницу памяти я покинул, сидя на кресле-коляске, которую толкал черный молодой человек с библейским именем Иаков. Было уже далеко за полдень. Летнее солнце проделало большую часть своего пути через городок Амнезия. На широкой дорожке в парке, который мы теперь пересекали, было довольно людно. В воздухе носились звуки праздника. Жители торопились ухватить последние часы Дня Памяти и провести их с удовольствием: пойти в кино, где сегодня крутили популярные фильмы их молодости или отправиться в театр. Афиши, развешанные по городу, объявляли, что сегодня будет идти первое и последнее представление мелодрамы "Незабудки", поставленное местной любительской труппой.
Сердце у меня сжалось. Как видно, процедура восстановления памяти принесла с собой не только радость и ностальгию, но и боль. Память и боль - парочка от Бога, который напоминает постоянно, что мы все еще на этом свете. Завтра этот день будет стерт из памяти. Останется только непонятная ноющая боль.
Проезжая в своей коляске мимо скамейки, я увидел на ней Мару. Я обрадовался. Она любила проводить День Памяти за чтением ее любимого Чехова.
- Как хорошо, Мара, что я тебя здесь встретил... - Я знала, что ты будешь возвращаться этим путем, - она закрыла книгу, вставая. - Как видишь, ко мне приставлен телохранитель, его зовут Иаков.
Я хотел было тоже подняться с моего кресла и отослать Иакова обратно на Мельницу памяти. Ясное дело, он не останется там долго без работы. Однако я почувствовал его сильную руку у себя на плече и вынужден был сесть обратно.
- Простите, мистер, но мне приказано проводить Вас до дома. - Очень хорошо, - поддержала его Мара, располагаясь с правой стороны от коляски, - в моих глазах ты не перестанешь быть джентельменом, даже если останешься сидеть. Расскажи мне, лучше, что ты сейчас увидел на Мельнице памяти? - Ты не поверишь: я вспомнил свой первый поцелуй... - Только и всего? - удивилась Мара, - кто же это была, счастливейшая из женщин? - Ты, Мара! - чуть ли не выкрикнул я, - это было в пятом классе... На дне рождения Коли Новикова, помнишь?
Она спокойно пожала плечами и сказала: - В пятом классе? Я припоминаю, что тогда был какой-то шум вокруг меня и Коли, выдуманная история, как будто нас видели целующимися у него дома... Это даже дошло до директора... - Неужели? - в свою очередь удивился я, - кто же распустил эти дурные сплетни? - Я не помню... Ведь это ты был сегодня в том времени... - Да, но я слишком рано вернулся в сегодняшний день. - Вот поэтому я не люблю туда ходить. Там все придумано, чтобы люди страдали. Уже четыре года, как я прошу тебя не ходить на эту мельницу, особенно с твоим слабым сердцем...
Ее рука, которую я держал, задрожала и выскользнула из моей. Я не пытался ее удерживать... - Успокойся, Мара... Мара!..."
Я услышал басовитый голос моего провожатого Иакова: - Я могу Вам чем-то помочь, мистер? - Мы только что встретили мою жену, Мара, ее зовут. Она шла здесь рядом со мной... - Нет, мистер, я никого здесь не видел... Вероятно, Вы заснули, и увидели ее во сне.
Я замолчал. Пятнадцать минут спустя мы уже были в холле здания, где я живу. Меня ждал сюрприз - вахтер наклонился ко мне и тихо сказал: - В вашей квартире вас ожидает человек по имени Коля Новиков.
Вахтер извинился, что он позволил гостю пройти без моего разрешения. Коля Новиков... После стольких лет! Сегодня прямо настоящий день встреч.
Я поблагодарил Иакова и велел ему возвращаться на Мельницу. Я вошел в лифт и нажал кнопку моего этажа. Лифт едва тащился, и в моей голове проносилось сотни вопросов: как он меня нашел? Что его ко мне привело? Неужели желание встретится со старым школьным приятелем?
Коля стоял у окна. Он сделал шаг мне навстречу. Я не видел его лица. Только его военную форму с генеральскими погонами, которые сидели на нем, как влитые. Мы обнялись - одной щекой я почувствовал две колючие звездочки на его плече, а другой - как горит у него ухо.
- Товарищ генерал-лейтенант! - выпалил я, запыхавшись, как будто не въехал на свой шестой этаж на лифте, а взбежал по лестнице. - Генерал-лейтенант в запасе, - поправил он меня, - приходит время, когда тебя переводят в запас, что значит: пускай себе живет, лишь бы не мешал. - Как видишь, я тоже в запасе... Но ты-то своего добился. - Не совсем. Я мечтал о голубом небе, а пришлось всю жизнь ползать на земле.
- Ты был танкистом, - и у меня вырвалась известная песенка из нашего детства: - "три танкиста, три веселых друга, экипаж машины боевой..." Я пригласил его сесть к столу и бросился к электрическому чайнику, чтобы сделать чаю. - Прости, Коля, более крепкие напитки здесь запрещены. - Да я понимаю, ничего не надо... Я на одной ноге, как говорится. Все свои "сто грамм" я уже тоже выпил... - он постучал пальцем в грудь - мотор работает не очень. - А ну, покажи мне твой кулак, - сказал я ему командирским тоном. - Зачем? - удивленно посмотрел на меня Коля. - Один инвалид войны когда-то меня учил, что кулак человека имеет одну величину с его сердцем.
Улыбнувшись, Коля выполнил мою команду и сжал кулак - твердый, сильный. Вздувшиеся жилы выпукло проступали под кожей, покрытой глубокими шрамами от ожогов.
- Железные танки тоже горят, - сказал Коля, как бы отвечая на вопрос, и добавил - мои танкисты пели: "От Кушки до Афгана всего один лишь шаг..." - Кушка! - взорвался я, - самый южный пункт на границе с Афганистаном!
Поймав себя на воспоминании, я принялся развивать мысль дальше:
- Раз уж мы снова в пятом "А", хочу тебя спросить... - Спрашивай, пока я здесь. - Может, ты помнишь, кто распустил отвратительный слух, что ты и Мара... - Ты и вправду хочешь знать?
- Конечно!
Он заглянул мне в глаза, и я снова увидел того Колю Новикова, который только что вырвался из озверевшей толпы и протянул мне буханку хлеба, как свой величайший трофей: - Я... Я уже не помню. Только я должен был из-за этого уйти из школы. Директор так посоветовал моему отцу, чтобы не поднимать шума... - Да неужели... Совершенно стерлось из памяти... С тех пор, как Мара ушла... - Да, я слышал... Четыре года назад... - он на мгновение запнулся и тихо продолжил: - Я должен сказать тебе это сейчас... - Что? - Тогда, на моем дне рождения в пятом классе, я случайно подглядел, как вы с Марой целовались... - Он на мгновение задержал дыхание и закончил: - Ты счастливый человек: не каждому дано помнить и пронести в сердце через всю жизнь вкус первого поцелуя...
В комнату вошел Иаков. Что он делает здесь? Я же его просил, чтобы он возвращался на работу.
- Иаков, ты разве не видишь, что у меня гость?! - я едва сдерживал свой гнев. - Я никого здесь не вижу, - спокойно ответил он и протянул мне стакан, - вам надо это выпить и лечь спать. У вас был сегодня тяжелый день.
Уже лежа в постели, я подумал: "Мара как всегда права... Воспоминания изводят сердце. День Памяти проходит, и ему на смену придет новое "сегодня". Один день - без прошлого...
Бруклин, Нью-Йорк, февраль-март 2017 Перевела с идиша Юлия Рец

Источник: 
Мы здесь