Я только гость у твоего порога...

Феликс Куперман, Кацрин
У Стены плача
Одних к ней привела вина. Других - надежда. Из всех - единственно одна, Стоит не между.
Все наши души единит, Ее нет выше. Постой с ней рядом и вздохни. Она услышит....
ВЛАДИВОСТОК
Грузили утро восходом, Вставали грузчики рано, Катили на борт по сходням Сто тысяч бочек тумана. Плескалось море о сваи Треской пропахших причалов, И звоны первых трамваев Сплетались с криками чаек. Всходило солнце на стрежень Грядущей буденой брани,
Но золотистые стрелы Еще таило в колчане. Лениво в зыбкой постели Плашкоут волны качали, И было небо в пастели Невыразимой печали...
* * *
Четыре квадрата уюта - Стол, койка, светильник, рундук. В четыре квадрата каюты Я вписан, как в замкнутый круг. От планшира и до уреза Соленой японской воды Собою закован в железо От радости и от беды.
.........................................
В румянах весеннего сада Теплей и светлее твой кров. И все же, родная, не надо Лишать меня этих оков.
* * *
Благословен Господь за твердь Для люда пешего. За тайны преисподних недр - Спасибо Лешему. За трубку с длинным чубуком, Что я раскуриваю, Набив голландским табаком, - Хвала Меркурию. За то, что носит Купидон Колчан со стрелами, Что был я им в тебя влюблен, - Салют пострелу. Владыка всех морей Нептун, Хоть я здесь бедую, Поклон тебе за маяту, За все неведомое!..
НА ЛИНИИ ПЕРЕМЕНЫ ДАТ
Фиджийский дождь короткий, Но пространным Ты оказался в памяти моей. Воспоминания, как ты, нежданно Стекают с дальних облачный полей. В них ветхий дом Под рыжей черепицей, Поленница еловых жарких дров, И с грохотом летящее в криницу На якорь-цепи мятое ведро. Оно служило долго нам во благо, Бросалось в темный омут с головой, Чтоб нас вспоить колодезною влагой, Живою родниковою водой.
Нежданно так на 180-ом, В кокосово-банановом раю, Смывает дождь сегодняшнюю дату И воскрешает молодость мою. О, Сува, здравствуй и прощай! Опять дорога. Вновь пенный след бугрится за кормой. Я только гость у твоего порога, Мои дожди зовут меня домой...
ТЁТУШКЕ АННЕ
Помню радио черный раструб над дорогой у нашей калитки, и слова исступленной молитвы к Левитану из маминых губ.
Был он богом для нас и судьбой этот голос, надеждой и верой, что с войны возвратятся с победой все солдаты живыми домой.
Все вернутся отцы и мужья, потому что всем сводкам о павших, в девятнадцать, без вести пропавших, было просто поверить, нельзя!
- Значит, почта опять подвела, - все твердила моя тетя Анна. - Он в плену, или где-нибудь ранен... Но вернется! И мужа ждала...
Двадцать лет все ждала и ждала молодого, каким проводила, лишь тревожилась, что серебрило, время пряди ее у чела.
И когда называли вдовой, Или сватались к тетке красивой, Все твердила с неведомой силой: - Я дождусь, он вернется живой!
..............................
В День Победы, опять из Москвы слыша голос живой Левитана, я хочу, чтоб умели и вы ждать и верить, как тетушка Анна.
* * *
Если б все наши стоны и крики от горя и боли сложились вместе и услышались разом, взорвались бы ушные перепонки у Бога, и Он, всетворящий, лишился разума.
КАУРАЯ
Лошадь упала! Упала лошадь! В.Маяковский
Наметом шла и рысью, но стреножило, и резвые в погоне так свело, что на краю дороги обезножела каурая под дорогим седлом.
Седок ее нагайкой торопил. Клонило солнце голову на запад. А бедная, так выбилась из сил, что ей привиделась речная заводь.
- Вот только бы губами к ней припасть, и жажду утолить, хотя б немного, на миг один, не досыта, не всласть... И в степь каурая сошла с дороги.
- К воде,- так думала. - Постой, казаче, не торопи, всего один глоток... И снова хоть галопом мы поскачем, от солнца повернувши, на восток...
Но, оступилась, и на травы пала. Еще хотела и умела ржать, еще не знала: станет лошадь палой, когда с колен уже не сможет встать.
День угасал. А, может, это слепли большие лошадиные глаза. Полынью пахла степь. Кружили слепни. И рыжее седло снимал казак...
* * *
Время зонтика. Время плаща. Громких ливней и тихих раздумий. В палисад отряхнувшего листья плюща, и внезапного сердца безумия. В этой осени поздней все не так и не то - бездорожье, пожухлые краски... а люблю, как тебя, сам не знаю за что, без румян дорогих, и такую неласковую...
* * *
Завидую собаке рыжей у женщины на поводке, и даже поводку в руке, которую собака лижет.
Завидую, что вот не смог, как этот пес четырехлапый, стать самым преданным и ласковым, О, Женщина, у ваших ног...
* * *
Так нежданно - к звуку звук, к слогу слог, и строчка к строчке стих, отбившийся от рук, постулатов и наук добежал в строфе до точки.
По чащобе без примет он торил себе дорогу, отнимая понемногу у всего, что есть под Богом, и чего еще там нет.
Взял в октябрьский неполад - в дождепад и листопад - у дубравы лист каленый, переплавил в перезвоны для поэтов и влюбленных. И, наверно, невзначай - взял в душе моей - печаль...
* * *
Не надо, друг, за то переживать, - Насколько нас переживают строки. И здесь, как и во всем: Одним - уроки брать, Другим (но избранным) - давать уроки.
Поэзии бескраен океан. Поводырей тут нет, компАса нет и лоций, На бездорожье волн То штормы, то туман И жала критиков, и шквал чужих эмоций.
Крушатся мачты, рвутся паруса, Что ни напишется - Все бестолочь и гибель. Но из обломков слов - вот чудеса - Строка к строке - стихи. Еще нагие, Еще придется это пеленать, И крики умерять до уровня высокие, К себе их приручать, и приучать достоинству, И утирать им сопли...
В стихах, как в детях, узнают тебя, С добром и злом Ты их пустил по свету. А не умев любить,- их не растил любя, Вот то и есть, что есть. Ни на кого не сетуй.
И жить теперь им при своей судьбе, Твоим и не твоим Отныне строкам, И только времени - единственно судье - Дано их обозначить жизни сроки.
* * *
А вдруг все это на экране - Лишь понарошку, как в кино, И те и эти на Майдане Здесь заодно. Омон, пальба, и баррикады, Огонь и дым, И бестолочь державной Рады - Не суть беды. И пепел на каштанных кронах,- Такой декор. И все мазки на лица крови Нанес гример. И нет вражды, здесь только роли, Не может быть - У тех и этих разных родин Двойной судьбы. Не может брат идти на брата.
Вздохнет Майдан. И режиссер им скажет: Снято! Все по домам!..
* * *
В том городе, родная, все не наше - вокзал, кирха, лобастая брусчатка, и даже калорийная клетчатка твоих любимых розовых фисташек.
Там на готический ранжирный лад все выстроены улицы и зданья. И как иноязычные издания, они душе ничто не говорят.
Но от тебя вдали, в разлуке и печали, сияют - бисер хрусталя, ампир, твой оранжад, мой кофе - лучший пир в час потаенного от всех венчанья.
* * *
В том городе, родная, все не наше - вокзал, кирха, лобастая брусчатка, и даже калорийная клетчатка твоих любимых розовых фисташек.
Там на готический ранжирный лад все выстроены улицы и зданья. И как иноязычные издания, они душе ничто не говорят.
Но от тебя вдали, в разлуке и печали, сияют - бисер хрусталя, ампир, твой оранжад, мой кофе - лучший пир в час потаенного от всех венчанья.
Мои Голаны
Как много надо мне и мало, чтоб в лоскуты порвавши с серым, уйти от прежнего обмана, однажды вынырнув на север.
Где над судьбой моей опальной зеленой крыши черепица, и на столешнице журнальной два ломтя магазинной пиццы.
Где строчки в ворохе бумажном, что были мертвыми доселе, вдруг ожили и с новой жаждой вдохнули в плоть и душу север.
Как это небо на Голанах мне передать неловкой речью? Всю эту щедрость звездной манны, просыпанной с Дороги млечной?
И то, как зажигает вечер и в ночь несет все выше, выше наш иудейский семисвечник Большой Медведицы над крышей.
О если бы и та одна, звезда, что мне не доставало, была хоть чуточку видна...
.............................
Как много надо мне, и мало...
* * *
Когда крону украсит золотая опушка, ты напишешь оттуда, где этот октябрь: - Да, читала... А ты еще, милый, не Пушкин... И я тоже отвечу, как-будто шутя: - Понимаешь, здесь Болдино нет. Да и лето Сразу в зиму ныряет, как в вселенский потоп. Нет и Пушкина, съехал. Может, в Болдино где-то... Но зато каждый пятый здесь еврей-эфиоп...
* * *
Не верь стихам - в них все сиюминутно, и переменчиво, как осень в ноябре, когда все небо поутру в заре, а в вечеру так облачно и смутно.
Не верь стихам - они несправедливы к себе, стране, соседу за стеной, к той женщине, с которою одной мог стать, но не умеешь быть счастливым.
Но верь моим! Они души касались, заветных самых, сокровенных струн, и только после - к слову и перу, когда тебе единственной слагались.
* * *
Все ждет дождей - Две пальмы под зонтами, Желток луны, в хамсине запеченный, И даже звезды в этом небе черном Час от часу в июле горячей. Откуда ж этот хлад в твоих глазах некстати? Где прежний пыл таких покорных губ? Зной в Тель-Авиве, Ты в моих объятьях, А я никак согреться не могу...
Спасибо вам, антисемиты, Кто мы без вас? Наверно были бы забыты Уже тотчас.
И кто б узнал, что мы причастны Две тыщи лет К причинам ваших всех несчастий И прочих бед.
К Христу, обрезанному нами, Чей чтите лик, Чуме, холере, и цунами, И Книге книг.
К "Катюше" нашей, что поете Уж столько лет, И той, что вы в подарок шлете Аятолле.
К Высоцкому и Мандельштаму, К вине врачей, Что в ж... вам кололи штаммы От ваших вшей.
К Бернстайну, Кафке, Модильяни... Нет череды... Как вы правы, - куда ни глянешь - Одни жиды!
Ваяют и воюют даже - Сам черт не брат. И анекдоты про себя же Еще творят...
..........................
Да, вам хвала, антисемиты, От стариков и матерей, От всех гонимых и убитых, От всех нас, вами не забытых, Что каждый, кто не вы, - еврей.
SOS
Мой дед жестянщик был. Он крыл железом крыши. Не высота, ахти, - высоты есть повыше. Простое ремесло, зато без лишних слов и даже жестов, был понимаем кровельною жестью. Он знал ее натуру и изнанку, и ножницАми (так их звал) с киянкой мог таз скроить, молочник и ведро. А, главное, укрыть под кровлю кров. Конечно, даже оцинкованные крыши не столь приметны, как иные вирши. Не могут зажигать сердца глаголом, а все же выручают в непогоду.
Дед, говорят, был неплохой жестянщик. Но также и еврей с еврейским счастьем. Мог дом прикрыть от ливня и от грома, но как спасти детишек от погрома? Мог бы от Жмеринки до Конотопа местечки все упрятать от потопа. Но как спасти от хлябей всю планету с Майданеком, с детьми в Варшавском гетто?
В шестимиллионном рву, в шестимиллионной камере, в шестимиллионной печи мой дед сожжен и закопан заживо.
И не прорастить забвенья траву в Треблинке, Тыврове, Каневе. И пепел деда мне в грудь стучит, с полей, где железо ржАвеет.
... Черный дым из каждой трубы мне кажется тем, из Освенцима. И как ни хочу все простить и забыть, - каждый немец - тем самым немцем...
...---...
SOS... SOS... Зумер... Мир безумно разумен...
* * *
Как хороша, как мне мила толпа, и тем, что в ней неразличимы лица, и равно узколобы черепа, как дом венчающая черепица.
Она всегда во всем - плечом к плечу, надежно упирая локоть в локоть. Я с ней, где надо, мудро промолчу и горло рву в хвале ее пророков.
Кто это там шагает поперек? Сомнем толпой, раздавим и затопчим - и автора нам неугодных строк, и каждого, что против власти ропщет.
Незыблем гимн толпы и нерушим союз. А если часом замылится слово, она для вас объявит конкурс муз, а позовет Сергея Михалкова.
..........................
Толпа народом никогда не станет, и будет храмы ставить на крови, пока ее ведет товарищ Сталин, каким ты именем его ни назови.
* * *
Не суди меня за то, Что стихи мои печальны. В этой жизни изначально Все хорошее - случайно, А беды - невпроворот. Или только у меня Сердце в такт не попадает С табуном, толпой и стаей? Пропадает, замерзает Без твоих очей огня...
Молитвы Сары
Комната похожая на келью, в склон горы прорытую пещеру, то дожди ее полощут щедро, то хамсинов желтые метели...
Но мила ей скудная обитель под библейской старою оливой, здесь ее еврейские молитвы слышит иудейский Небожитель.
Ау, друзья!..
Друзьями я не многих называл, по долгой жизни - разве что с десяток. Так это званье высоко и свято, что над душой стоит, как пьедестал.
Я их в друзья себе не возводил, не выбирал, само собой случалось, что сердце к сердцу друга прирастало, и вдвое больше становилось сил.
И вдвое больше горечи и стражды, когда не мог я друга уберечь. И свет холодных поминальных свеч уже слепил глаза мне не однажды.
.....................................
"Ау, друзья! Ау! В каких вы там трех соснах?.." Иль это я здесь заплутал впотьмах под этим белым раскаленным солнцем, надраенным в хамсиновых песках...
Белая зима
Иссякли дожди и осенние громы, Врастают в декабрь снегопадов побеги. В моем палисаднике всходят сугробы Из белых посевов, из белого снега.
Зима, мне проснуться с твоими снегами, С твоею метелью, и окнах в узорах, Тропинкой хрустящей твоей под ногами, И белой березой на белом дозоре.
С мальчишкой, летящим с пригорка в салазках, Снежинкой у девочки той на реснице, Что в давнем казалась принцессой из сказки, А вот и поныне ночами мне снится.
* * *
В лапсердаках ли, в ливреях... Ну, во что ни наряди, узнаю я вас, евреи, по идущим впереди.
Совет репатрианту
Не кичись дипломами, мужик, И академическими званиями. Вот сними штаны и докажи Степень своего обрезования...
Коротко об авторе
Феликс Куперман родился в 1939 г. в г. Немирове на Украине. Окончил Хабаровский пединститут. Служил в пограничных войсках Дальневосточного военного округа. Работал журналистом газет и радио, моряком, свыше десяти лет был парламентским корреспондентом. Создал одну из первых в России независимую радиостанцию "Восток". Автор поэтических книг "На уровне моря" и "На уровне души". В 2001 г. репатриировался в Израиль. Ныне проживает в Кацрине на Голанах.

Источник: 
Мы здесь